Ближний Восток окончательно становится полигоном большой перекройки интересов. Под ударом оказываются договоренности, транспортные коридоры, энергетические цепочки и сама логика региональной безопасности.
В ходе международного онлайн-брифинга на тему «Ближневосточный кризис 2026: последствия для России, Центральной Азии и Глобального Юга», организованного Центром геополитических исследований «Берлек-Единство» (г. Уфа), Центром исследовательских инициатив «Ma'no» (г. Ташкент) и сетевым изданием «Восточный экспресс 24», прозвучало выступление директора казахстанского Центра аналитических исследований «Евразийский мониторинг» Алибека Тажибаева:
То, что сегодня разворачивается на Ближнем Востоке, давно перестало быть локальным противостоянием. Это полноценный фактор долгосрочной перестройки всей мировой системы. Исход противостояния Ирана с Израилем и Соединёнными Штатами определяет не только судьбы региона — от него зависят параметры энергетических рынков, логистические цепочки, условия страхования, вопросы безопасности. А значит, и экономика мира в целом. Россия, Центральная Азия, да и весь так называемый глобальный Юг находятся в непосредственной зависимости от результатов этой эскалации.
На первый взгляд может показаться, что рост мировых цен на энергоносители несёт определённые выгоды: пополнение национальных фондов, укрепление ресурсной базы бюджетов. Но эта иллюзия быстро рассеивается. Удорожание транзакционных, инфраструктурных и логистических издержек нивелирует любые краткосрочные преимущества и ведёт к глубокой системной турбулентности. Конфликт уже не локализован: он растекается от Персидского залива к Восточному Средиземноморью, Кавказу, Центральной Азии. Каспийское море превратилось в активное поле околовоенной активности. Фактически, эскалация проходит по зонам стратегических интересов России и её партнёров.
Война бьёт по ключевым артериям мировой экономики — энергетике, морским путям через Суэцкий канал и Красное море. Это снижает деловую активность и инвестиционную привлекательность всего макрорегиона. Особо отмечу третий, часто недооцениваемый аспект: усиление роли негосударственных акторов. «Ось сопротивления», сформированная вокруг Ирана, включает радикальные сети, способные транслировать нестабильность далеко за пределы Ближнего Востока — в нашу общую ойкумену. Параллельно углубляется раскол между коллективным Западом и глобальным Югом, консолидирующимся вокруг палестинского вопроса и критики двойных стандартов. Этот раскол уже перекидывается на другие горячие точки планеты.
Для России последствия носят двойственный характер. С одной стороны, рост цен на нефть и газ потенциально укрепляет бюджет и частично компенсирует санкционное давление. С другой — удары по Ирану и вовлечение Саудовской Аравии создают серьёзные риски для российско-иранского партнёрства и инфраструктурных коридоров, прежде всего маршрута «Север – Юг». Паралич иранской инфраструктуры способен сорвать российский транзит к Индийскому океану, ударить по совместным производственным цепочкам, включая кооперацию в сфере беспилотных технологий.
Отсюда вытекает отдельная группа рисков — безопасность южных рубежей. Долговременная дестабилизация Ближнего Востока повышает вероятность нелегального оборота оружия, усиления экстремистских сетей и трансграничной преступности, способных просачиваться в Закавказье, Центральную Азию и далее — в российские регионы.
Перекидывая мостик на Центральную Азию, необходимо отметить тонкую грань между нейтралитетом и уязвимостью. Государства региона демонстрируют осторожный дипломатический баланс: на площадке ООН они голосуют за гуманитарное прекращение огня, поддерживают палестинцев, но избегают жёсткой антиизраильской или антиамериканской риторики. При этом общественные настроения устойчиво пропалестинские, резко критичные по отношению к Израилю. Этот разрыв между официальной линией и эмоционально заряженным общественным мнением создаёт внутреннее напряжение.
В Казахстане, например, прагматика преобладает: население озабочено укреплением тенге, накоплением стабилизационных ресурсов, текущими экономическими задачами. На ценностном уровне преобладает антивоенная, миротворческая позиция — не анти-кто-то, а именно за конструктивный диалог. Казахстанские миротворцы, напомню, несут службу на Голанских высотах. Это определяет менее поляризованную риторику, но не снижает рисков: любые вспышки насилия, рост числа жертв воспринимаются как коллективные удары по гражданскому населению и способны усиливать радикализацию, особенно среди вовлечённой молодёжи.
С экономической точки зрения Центральная Азия уязвима перед нарушениями логистики. Для стран без выхода к морю сбои в Красном море или на маршруте «Север – Юг» означают дополнительную зависимость от стабильности сухопутных коридоров — через Россию или по так называемому Срединному коридору. Турбулентность концентрируется именно там, где планировались ключевые транзитные хабы. Будем надеяться, что на фоне всех происходящих процессов прагматика окажется влиятельнее субъективных оценок, а трансевразийские пути через Россию станут более доступными и предсказуемыми.
Если говорить о глобальном Юге в целом, там формируется и усиливается постзападный дискурс, где суверенитет, равноправие и многополярность становятся центральными категориями. Это не просто риторика — это запрос на новую архитектуру международных отношений. И именно в этом контексте следует рассматривать возможные сценарии развития ближневосточного кризиса.
Первый — ограниченная, но перманентная война с вертикальной эскалацией: наращивание сил внутри существующих блоков без массового вовлечения новых государств. Это влечёт высокую волатильность энергорынков, постоянные логистические сбои и, что особенно опасно, привыкание к конфликту как к новой норме. Второй сценарий — расширение до полноценной региональной войны с вовлечением стран Персидского залива, усилением негосударственных акторов, возможным подключением Египта. Для нас это наихудший вариант: удар по внешнеторговым цепочкам, продовольственной и энергетической безопасности всего макрорегиона. Третий сценарий — постепенная деэскалация при сохранении политического раскола. Даже частичное урегулирование открывает окно возможностей для России, Центральной Азии, стран глобального Юга — но лишь при условии тонкого баланса между экономической прагматикой и солидарностью с глобальной повесткой справедливости.
Что делать в этих условиях? Для России — минимизировать риски на южном направлении через диверсификацию логистики и укрепление внутренней устойчивости. Для Центральной Азии — расширение маршрутов, не зависящих от одного-двух уязвимых коридоров. Обоснованно вырисовывается модель альтернативных путей: железнодорожный южный маршрут через Кыргызстан и Узбекистан, усиление Срединного коридора, развитие транскаспийских коммуникаций. Каспий, при всей своей близости к зоне турбулентности, пока остаётся относительно стабильным пространством — и это шанс, который нельзя упустить.
Сегодня как никогда важно, чтобы прагматика преобладала над эмоциями, а стратегическое видение — над сиюминутными реакциями.
Николай Ильясов
