.svg)
Ближний Восток окончательно становится полигоном большой перекройки интересов. Под ударом оказываются договоренности, транспортные коридоры, энергетические цепочки и сама логика региональной безопасности.
В ходе международного онлайн-брифинга на тему «Ближневосточный кризис 2026: последствия для России, Центральной Азии и Глобального Юга», организованного Центром геополитических исследований «Берлек-Единство» (г.Уфа), Центром исследовательских инициатив «Ma'no» (г. Ташкент) и сетевым изданием «Восточный экспресс 24», прозвучало выступление директора Центра анализа международных отношений дипломатической академии Кыргызской Республики Эдила Осмонбетова.
В разгар информационного шума, пропаганды и навязанных нарративов, сопровождающих события на Ближнем Востоке трудно отделить сигнал от помех. Однако если отступить на шаг и взглянуть на глобальную картину, становится очевидно: то, что сегодня происходит в Иране, секторе Газа и вокруг Персидского залива, — это нелокальный кризис. Это тектонический сдвиг, который уже меняет правила игры для Центральной Азии.
Мы годами выстраивали мультимодальные коридоры: «Север — Юг», Южный маршрут, Единый коридор через Каспий, Южный Кавказ и Грузию в Европу. Эти проекты были не просто логистическими схемами, а стратегическим ответом на географическую реальность: страны Центральной Азии, не имеющие выхода к морю, искали альтернативы, способные интегрировать их в мировую экономику. Сегодня южные маршруты, особенно те, что проходили через Иран и Афганистан, фактически приостановлены. Война не знает расписания, а перспективы ее завершения остаются туманными. И это ставит перед нашими правительствами жесткий вопрос адаптации: какие новые инструменты нам понадобятся, чтобы не остаться в стороне от меняющейся геоэкономики?
Ситуация усугубляется фрагментацией на Южном Кавказе. Новый формат взаимодействия, в котором участвуют страны, географически не относящиеся к Центральной Азии, — явление неоднозначное. С одной стороны, логика расширения понятна. С другой — возрастает роль Единого коридора как единственной стабильной альтернативы для государств, лишенных прямого доступа к мировым портам. Мы не можем позволить себе потерять импульс, накопленный за последние пять лет, когда выход к Персидскому заливу казался не перспективой, а планом.
Многие эксперты справедливо указывают: удар по Ирану — это удар по Китаю. Возможно. Но мне видится здесь более глубокий процесс. Геополитическая архитектура перестраивается на всех уровнях — глобальном, региональном, субрегиональном. Действия США и Израиля, ответные шаги Тегерана — всё это части пазла, собранного по лекалам доктрины «Америка прежде всего» и принципа «мир через силу». Если у тебя нет геополитической мощи, любой вопрос может быть переигран теми, у кого она есть. Это суровая реальность, с которой нам предстоит жить.
Но есть и более тревожный сценарий — дестабилизация Ирана. Это огромная страна со сложной этнической мозаикой, где почти половина населения — не персы, где миллионы мигрантов из Афганистана, где потенциальный взрыв может породить волну беженцев, которая хлынет на север — к Южному Кавказу, Азербайджану, Турции, уже принимающей миллионы сирийцев. Для Центральной Азии это не абстрактная угроза: потоки будут двигаться именно к нам. А вместе сними — риски терроризма, экстремизма, дестабилизации приграничных регионов. Эти вызовы сегодня недооценены, но завтра они могут стать определяющими.
К этому добавляется афгано-пакистанское напряжение. После вывода американских войск в 2021 году Афганистан выпал из глобальной повестки безопасности, уступив место сектору Газа, а затем Ирану. Но для Узбекистана, Таджикистана, Туркменистана это не«пятое-шестое» место в списке кризисов — это непосредственная близость, это южные границы, где любая искра может разгореться в пожар. Узбекистан неоднократно пытался вернуть афганский вопрос в фокус международного внимания. Сегодня эта задача только усложняется.
Еще один малообсуждаемый, но потенциально взрывоопасный фактор — возможность ударов по критической инфраструктуре: электростанциям, промышленным объектам, системам жизнеобеспечения. Война не заканчивается быстро. Даже если найдется поводдля паузы, процессы, запущенные в Сирии, Ливане, Газе и Иране, уже необратимы. Геологические плиты Ближнего Востока сдвинулись. Нам остается лишь жестко адаптироваться к новой реальности.
В этом контексте позиция ШОС, озвученная 2 марта, выглядит адекватной текущему моменту. Но расширение Организации порождает внутренние сложности: когда в составе оказываются государства, географически удаленные от региона, принятие решений по актуальным для Центральной Азии вопросам — безопасности, транзиту, экономике — становится всё более трудным. Для некоторых членов эти темы попросту не в приоритете.
Нельзя игнорировать и то, что Узбекистан и Казахстан находятся в фокусе внимания нынешней администрации США. Казахстан подписал Авраамовы соглашения, Узбекистан развивает двусторонние проекты. Это важный фактор, который необходимо учитывать в тонкой балансировке между геоэкономическими интересами, членством в ЕАЭС, обязательствами в рамках ОДКБ и реалиями географии, которая, как известно, остается судьбой.
Что касается Китая, его позиция пока выжидательная. В то же время традиционные «безопасные гавани» для инвестиций, такие как ОАЭ, теряют прежний статус. Страны Центральной Азии и Южного Кавказа вынуждены искать новые форматы, способные обеспечить приток капитала и комфортные условия для развития. Этот запростолько усиливается.
Внутриполитическая ситуация в США также влияет нарасстановку сил. Промежуточные выборы в Конгресс в ноябре, рост цен на энергоносители, позиция 62% американцев против участия войск в Иране — всё это создает для Трампа серьезный внутриполитический вызов. Если он проиграет, многие инициативы, включая концепцию «Сделайте Америку снова великой», могут оказаться в подвешенном состоянии.
В этих условиях Центральной Азии остается одно: исходить исключительно из национальных интересов. Мир входит в силовую фазу, и 2026 год может стать судьбоносным. Говорить о полноценной многополярности сегодня преждевременно: США по-прежнему способны навязывать повестку и определять правила. Иран не Венесуэла, и доктрина Монро 2.0, как ее называют сторонники Трампа, работает избирательно. Но игнорировать ее эффективность в отдельных регионах —значит закрывать глаза на реальность.
Отдельно стоит сказать о «Совете мира» — инициативе, которую некоторые рассматривают как потенциальный инструмент влияния Трампа даже после завершения президентского срока. Безусловно, его появление связано с кризисом доверия к ООН и дискуссиями о реформе Совета Безопасности. Формально это альтернативная структура: членские взносы, единоличное право президента США определять состав, мандат, изначально сфокусированный на секторе Газа. Однако ключевые глобальные игроки — Китай, ЕС, Великобритания, Франция, Германия — в нем не представлены. Казахстан и Узбекистан получили приглашения, но без участия держав, обладающих реальными экономическими и военными ресурсами, «Совет мира» рискует остаться проектом, а не работающим механизмом.
Пока это интересная попытка сместить центр принятия решений, но не более того. Для академических исследований, аналитических статей, дискуссий — да, объект внимания. Для реального урегулирования конфликтов — недостаточно. Будущее у этой структуры появится только тогда, когда в ее работу включатся те, кто обладает не намерениями, а возможностями.
Николай Ильясов
