В ходе международного онлайн-брифинга на тему «Евразийская интеграция в условиях новых рисков: барьеры и возможности развития», организованного Центром геополитических исследований «Берлек-Единство» (г. Уфа), Центром исследовательских инициатив «Ma'no» (г. Ташкент) и сетевым изданием «Восточный экспресс 24», прозвучало выступление заведующего лабораторией-центром региональных сравнительных исследований «Россия – Центральная Азия» НГУЭУ Дениса Борисова:
Тема евразийской интеграции переросла уровень кабинетных разговоров. Но чтобы этот проект действительно взлетел, нам придется отказаться от привычных западных концепций и признать суровую правду: на нашем пространстве чистый рыночный прагматизм просто не работает.
Когда мы, экспертное и научное сообщество, начинаем анализировать и прогнозировать интеграционные процессы, мы неизбежно транслируем наработки западной политологии. Мы смотрим на наши связи через чужую концептуальную призму и, как правило, получаем совершенно непонятный, а порой и искаженный результат. И это закономерно. Все эти теории создавались под Североатлантический альянс и Европейский союз. Они описывают процессы, которые исторически происходили внутри западной цивилизации. Я не призываю априори банить или отклонять эти наработки, но нам критически необходимо добавить к ним собственный интеллектуальный капитал.
Здесь важно не сводить Евразийский экономический союз только к текущим показателям торговли или снятию отдельных барьеров. Это слишком узкий взгляд. ЕАЭС ценен прежде всего как институциональная среда, где государства учатся согласовывать интересы не в режиме кризисного ручного управления, а через постоянно действующие механизмы. Для евразийского пространства это принципиально: здесь интеграция держится не только на выгоде, но и на способности государств договариваться о правилах совместного развития.
Главное отличие, которое мы должны осознать, кроется в самой природе интеграции. Западная модель – это прежде всего интеграция корпоративная. Во главе угла стоят глобалистские элиты частного, негосударственного сектора. В такой системе координат государство размывается, оно становится лишь одним из многих участников большого социального процесса, но отнюдь не его центром.
Евразийское пространство живет по совершенно иным законам. Наши природные и исторические условия предполагают куда более значимую, системообразующую роль государства в жизни общества и отдельно взятого человека. Поэтому евразийская интеграция – это интеграция от государства. Во главе всех процессов здесь стоит суверен, а значит, этот процесс не может быть сугубо экономическим. Это политика, неразрывно связанная с экономикой.
Именно здесь мы сталкиваемся с тем фактом, что слепой прагматизм на евразийском пространстве не работает. Если мы посмотрим на интеграцию сквозь призму государственных интересов, то поймем: Евразийский экономический союз – это в первую очередь инструмент выработки общего межгосударственного подхода. Евразийская экономическая комиссия и профильные советы должны обуздать частнопредпринимательскую логику и провести государствоцентричный курс. Но этого не происходит. И именно поэтому у нас до сих пор не сформированы единые рынки энергоресурсов или сотовой связи. Локальные частные интересы по-прежнему доминируют над общегосударственной логикой и ценностями, из-за чего буксуют важнейшие проекты.
Просто приведу два примера. Первый – центральное отопление. Для российского, да и в целом для североевразийского климата, это не просто коммунальная услуга и не обычный рыночный товар. Это жизненная необходимость, без которой невозможны никакие устойчивые социальные или рыночные отношения. Там, где человек зимой физически не может выжить без тепла, разговор о «чистом рынке» быстро теряет смысл.
Второй пример – вода. Для Центральной Азии это не просто ресурс, а основа сельского хозяйства, энергетики, демографической устойчивости и межгосударственных отношений. Очевидно, что вопросы водопользования в регионе невозможно решить только рыночными подходами. В наших краях требуется государственная логика, долгосрочное планирование и межгосударственные договоренности. Иначе монопольный интерес неизбежно будет разрушать общий баланс.
Если союз останется только площадкой регулирования торговли, его потенциал будет ограничен. Следующий этап – это промышленная кооперация, совместная инфраструктура, образовательные программы, технологические цепочки, кадровая политика. Иначе говоря, ЕАЭС должен стать пространством, где не просто продают друг другу товары, а совместно создают добавленную стоимость.
Нам нужно гораздо глубже подходить к концептуализации евразийской идеи. Когда наука сможет четко описать этот процесс, разложить его по полочкам, мы сможем доходчиво донести его суть как до широких масс, так и до политических кругов. Пока же, слушая интервью различных политических деятелей, я вижу, что у всех них совершенно разные картины евразийского процесса. А это, естественно, не добавляет эффективности нашей общей работе.
Сегодня мы часто используем понятия «интеграция», «рынок», «кооперация», «партнерство», но не всегда объясняем, чем евразийская модель отличается от европейской или североатлантической. А отличие принципиальное: у нас интеграция идет не от размывания государства, а от согласования суверенитетов. Это не отмена государства, а попытка выстроить наднациональные механизмы без демонтажа государственности. Именно поэтому нам нужна своя интеллектуальная рамка евразийского процесса, а не механическое повторение западных интеграционных схем.
При этом важно помнить, что за более чем десять лет существования союза мы создали крепкую институциональную архитектуру. Ее главная заслуга в том, что она позволяет нашим странам, компаниям и гражданам действовать в атмосфере сотрудничества, а не соперничества. Критикам Евразийского экономического союза я всегда задаю один вопрос: как вы наладите эффективное экономическое развитие в условиях борьбы всех со всеми? Очевидно, что это невозможно. Союз не является панацеей от всех бед, но это рабочий трамплин, который государства создали для будущего рывка. Другой вопрос – какой разбег возьмут лидеры и какую конструкцию они предложат, чтобы этот прыжок состоялся.
Сегодня перед нами стоит еще одна масштабная задача, которая напрямую касается евразийского будущего. Последние тридцать лет основными экономическими и демографическими драйверами России были ее западные регионы. Но мы вступили в эпоху жесткой конфронтации, спираль эскалации раскручивается, и отношения с коллективным Западом в среднесрочной перспективе не восстановить. Более того, территория соседних государств сегодня используется для нанесения глубоких диверсионных ударов. В таких условиях западные промышленные и топливные мощности оказываются под прямым ударом.
России необходим перенос критически важных производств. Вспомните идею о строительстве новых городов-миллионников в Сибири. Кому-то она казалась популистской, но за ней стояло абсолютно верное, пусть и подсознательное, понимание уязвимости асимметричного развития страны. Концентрация производств на западе губительна при конфронтационных сценариях. Стратегическим тылом должны стать Поволжье, Зауралье и Сибирь.
И вот здесь кроется колоссальная перспектива для всей евразийской интеграции. Мы не просто на словах развернемся на Восток – за политикой неизбежно пойдет экономика. Хозяйственная архитектура страны начнет повторять геополитический вектор. Новые логистические и инфраструктурные проекты потребуют активной молодежи, инженерной мысли и гуманитарного сотрудничества.
В этой логике Центральная Азия для России – не периферия, а важная часть восточного контура развития. Разворот на Восток нельзя понимать только географически, как переориентацию торговли с Европы на Азию. Речь идет о перестройке всей хозяйственной архитектуры. Центральная Азия становится связующим пространством между Россией, Китаем, Ираном, Индией и Ближним Востоком. Без Центральной Азии Большое евразийской партнерство остается абстракцией, но не становится практикой.
Не было бы счастья, да несчастье помогло. В России постепенно приходит осознание необходимости этой великой перестройки. И мы должны спешить. Даже если завтра будет подписано какое-либо перемирие, оно будет недолгим. У нас есть максимум пять, в лучшем случае семь лет, чтобы организовать этот грандиозный перенос и вывести евразийское партнерство на принципиально новый, взаимосвязанный уровень.
При этом важно, чтобы евразийская интеграция не оставалась только реакцией на внешнее давление. Санкции, разрыв прежних логистических цепочек, военные риски, закрытие западных рынков – все это подталкивает нас к адаптации. Но интеграция не может долго жить только в реактивном режиме. Нам необходимо переходить от вынужденной адаптации к собственному проектированию будущего: какие отрасли мы развиваем вместе, какие транспортные коридоры считаем приоритетными, какие кадры готовим, какие технологии должны быть общими и какую хозяйственную архитектуру Большой Евразии мы хотим получить в итоге.
