В Таджикистане снова заговорили о переименованиях. Комитет по языку и терминологии активизировался, и эксперты пишут о новой волне «чистки» географических названий. «ВЭС 24» разбирается, станет ли жизнь людей лучше, если по карте вместо улиц Горького и поселков Октябрь пройтись по новым, «исконным» топонимам, и почему, стирая с лица земли названия эпохи, есть риск не обрести свободу, а превратиться в манкуртов.
Цифры на карте и цифры в кошельке
В 2023 году в Таджикистане переименовали около трех с половиной тысяч географических объектов. Годом позже процесс чуть замедлился, но не остановился: более пятисот сел лишились привычных, хоть и «неродных», по мнению чиновников от языка, названий. Исчезли с карты «Коммунист», «Правда», «Киров», «Пушкин», а также этнически подозрительные «Узбекобод» или «Казакобод». Взамен пришло то, что считается более «исконно таджикским»: звучные, красивые, но, по сути, новые имена.
Сейчас, в 2026-м, информационный фон затих, но расслабляться рано. Комитет по языку и терминологии не дремлет, а значит, очередная порция табличек уже, вероятно, ждет своего часа на складах.
На этом фоне хочется задать простой, но от этого не менее риторический вопрос: а стало ли от этого легче дышать? Не в переносном смысле, а в самом прямом — физическом.
Пока в столице спорят о том, как правильнее называть кишлак, где живут обычные люди, Всемирный банк публикует отчеты о росте экономики Таджикистана. Цифры в целом неплохие: 8,4% роста ВВП в 2024 году — это серьезный показатель. Но за этими процентами, как водится, скрывается жестокая правда. Рост этот держится на трех китах: переводы мигрантов, золото и хлопок. И если золото блестит само по себе, а хлопок растет на полях, то главный двигатель прогресса — люди. Миллион с лишним граждан Таджикистана, как недавно напомнил Владимир Путин, трудятся в России.
Они отдают свои силы, время и здоровье, чтобы отправить домой деньги. Денежные переводы, по разным оценкам, составляют от 40 до 60% ВВП страны. Это не просто цифры. Это отцы, которые не видят, как растут их дети. Это матери, которые вынуждены заменять в семьях сразу обоих родителей. Это судьбы, которые разорваны между «там, где кормят» и «там, где родина».
Пока кипят страсти вокруг названия поселка, в городах и районах страны остро стоит вопрос водоснабжения. Да, за первое полугодие 2025-го объем услуг ЖКХ вырос на несколько миллионов сомони. Вывозят мусор, сажают цветы. Но любой, кто жил в провинции, знает: свет дают по часам, вода в жару — дефицит, а канализация — это хорошо, если она вообще есть. Красивый, ухоженный фасад, за которым стоит домик во дворе с дыркой в земле. Образ, конечно, утрированный, но не лишенный оснований.
И в этом контексте замена таблички «Уртакишлок» на «Миёндех» выглядит как жест отчаяния. Когда ты не можешь решить проблему с трудоустройством и вынужден отправлять сыновей в чужую страну, но имеешь власть переименовать улицу, — ты переименовываешь улицу. Это иллюзия движения. Создается впечатление, что работа кипит, страна обновляется. Но на деле «сухой остаток» часто остается прежним: экономика завязана на внешнюю конъюнктуру, а благополучие семей — на милость чужих миграционных законов.
Опыт соседей и гонка за чистотой
Таджикистан в своем стремлении к топонимической чистоте не одинок. Центральная Азия в последние десятилетия переживает настоящую «войну с прошлым». В Казахстане переименовывают города и улицы, в Узбекистане избавляются от наследия царизма и советского периода. Этот процесс можно назвать деколонизацией, а можно — забвением. Суть от смены слов не меняется: мы меняем исторические скрепы на национальный пафос.
Вопрос: а кому от этого стало лучше, красивее, успешнее? Стал ли Астана (бывший Целиноград, Акмолинск) более процветающим городом после череды переименований? Или его подняли инвестиции, нефть и амбиции столичного статуса? Получил ли Ташкент больше туристов или стал удобнее для жизни после того, как улицы Ленина стали улицами Амира Темура?
Вряд ли кому-то из простых таджикских строителей, работающих на стройке в Москве или Екатеринбурге, станет теплее от того, что его родной кишлак теперь называется не «Коммунизм», а «Сомон». Он хочет, чтобы в том кишлаке был газ, вода и работа. Но, увы, «мягкая сила» переименований не способна заменить жесткую реальность экономической политики.
Тень манкурта и долг перед предками
Повторю очевидную мысль, которая сегодня, увы, не так уж и очевидна: подобного рода переименования с целью вычеркнуть российский или советский период истории — это, по сути, предательство собственных предков. Слово жесткое, но точное.
Современную Среднюю Азию — от городов и ирригационных систем до системы образования и высоких зданий в центре Душанбе — создавали люди, которые гордились своей страной и тем государственным строем, который они создавали. Это были инженеры, учителя, врачи, чьи имена сейчас спешат стереть с табличек. Это был огромный, сложный, противоречивый, но великий путь. Не нравится идеология? Твое право. Но построй свое. Создай альтернативу. Сделай жизнь в новой реальности настолько лучше, чтобы люди сами захотели забыть старые названия.
Пока же мы наблюдаем обратный процесс. У нас нет другого прошлого, кроме того, которое было. Можно сколько угодно рассуждать о «насильственной русификации», но отрицать тот факт, что советский период дал народам Центральной Азии письменность, промышленность, медицину и, как ни странно, саму возможность говорить о национальной идентичности на языке государственности, — это историческая неблагодарность.
Чингиз Айтматов, чьи книги стали совестью для многих поколений, подарил миру страшный образ манкурта — человека, лишенного памяти о прошлом, ставшего покорным рабом. В переносном смысле манкурт — это тот, кто потерял связь со своими историческими корнями. Но важно понимать: корни — это не только и не столько «национальные традиции», которые нам подсовывают под видом аутентичности. Корни — это вся полнота истории. И отрубать от них огромный пласт, называя его «чужим», — это и есть путь к тому самому историческому беспамятству.
Будем надеяться, что Таджикистан, пройдя через угар идеологических переименований, все же вернется к здравому смыслу. Начнет не с замены букв в названиях сел, а с реальных дел: с создания рабочих мест, чтобы мигранты могли возвращаться домой не на побывку, а навсегда. С модернизации ЖКХ, чтобы слово «канализация» не было шуткой. С уважения к той самой русско-таджикской дружбе, которая выковалась годами общего труда и общего горя.
Иначе страна, потерявшая названия, но не решившая проблем, рискует остаться притчей во языцех: красивая карта, но суровый быт. Каменный век и средневековье в бытовом плане при внешнем лоске патриотической риторики. Ведь что толку в гордом названии, если под ногами по-прежнему грязь, а свет в доме — только по расписанию?
Поэтому хочется верить, что Таджикистан на путь манкуртов больше не вернется. Более того, возможно, наступит момент, когда власти начнут исправлять идеологические ошибки прошлых лет и возвращать улицам и населенным пунктам их гордые, пусть и советские, имена. Не потому, что они чужие, а потому, что это общая история. История, которую нельзя продать, переименовать или вычеркнуть.
Пока же наблюдаем за табличками. И ждем, когда за ними наконец последуют настоящие перемены.
Федор Кирсанов
